ЗВЕЗДА И СМЕРТЬ АДМИРАЛА ЩАСТНОГО (2)
продолжение, начало...
Дальше начинается подвиг, примеров которому в морской истории нет. В сложнейшей ледовой обстановке, в совершенно неподходящие для дальних плаваний февраль, март и апрель, русские моряки под командой Алексея Щастного совершили переход в несколько рейдов из Гельсингфорса, Ревеля и от Аландских островов в Кронштадт.
Вот, что писал вскоре в нью-йоркских «Морских записках» человек, который знает о чём говорит, инженер-механик лейтенант флота Н. Кадесников: «Несмотря на необычно тяжёлые условия — Финский залив был ещё скован льдом и короткий срок германского ультиматума — командующему флотом капитану первого ранга Щастному удалось с неимоверными усилиями увести флот из Гельсингфорса в Кронштадт. Последний этап этой операции, названный “Ледовым походом” продолжался вместо обычных 20 часов 8-9 дней, но был проведён успешно».
Последние корабли покинули Ревель 25 февраля 1918 года — как раз в день, когда в город вошли немцы.
Переход кораблей из Гельсингфорса проходил в крайне тяжёлых условиях. Дело было не только в толщине льда (около 75 сантиметров) и ледяных торосах (цо 3 — 5 метров). Корабли подверглись обстрелам с острова Лавенсари и других островов, захваченных белофиннами; команды кораблей были укомплектованы всего на 60 — 80 процентов. Щастный круглосуточно был на штабном судне «Кречет», держал связь по радио с кораблями, координировал действия ледоколов. И моряки, руководимые Щастным, совершили невозможное. Именно благодаря личной его энергии Балтийский флот не был затоплен (как это произошло с Черноморским) и не был оставлен неприятелю.
Через льды, через мины удалось провести 259 кораблей и судов: из них 6 линкоров, 5 крейсеров, несколько десятков эсминцев, подводных лодок. Это был весь флот, ни единого судна не было потеряно!
Этот подвиг принёс Щастному репутацию «спасителя Балтийского флота». Героям похода, но прежде всего, конечно, его руководителю, в Инженерном училище Петрограда устроили чествование. Однако главный виновник торжества не поднялся на сцену. Он был скромным человеком и сидел в зале. И даже не в первых рядах. Но его заметили, разумеется, и устроили долгую овацию. Зал стоял, пока председатель собрания благодарил Алексея Михайловича от имени России за спасение флота. Российская общественность и сам Троцкий теперь называют его «адмиралом», хотя он продолжает оставаться капитаном первого ранга. Все понимали, если бы Балтфлот не удалось перевести в Кронштадт, Петроград был бы непременно захвачен немцами. Щастный становится национальным героем.
Балтийский флот, благодаря энергии и способностям «народного красного адмирала» А.М. Щастного, оказался тогда единственной морской силой, которую удалось сохранить большевикам: Черноморский флот вскоре будет затоплен (кстати, старший лейтенант Владимир Кукель, выполнивший приказ Ленина об уничтожении кораблей Черноморского флота, был потом назначен начальником штаба именно того Балтийского флота, который спас капитан Щастный). А все корабли Северного и Тихоокеанского флотов достались интервентам. Так что корабли, спасённые Щастным, сыграли вскоре важнейшую роль в разгроме этих самых интервентов. В 1919 году, обороняя Петроград, Балтийский флот затопил 18 и повредил 16 кораблей английских тогдашних захватчиков. Именно эти корабли стали фундаментом строительства новых военно-морских сил страны. Они, эти корабли, послужили потом костяком для возрождения флотов на той же Балтике, в Чёрном и Баренцевом морях. Они стали основой для воссоздания Северного и Тихоокеанского флотов. На них обучались боевому искусству новые поколения матросов и офицеров. Орудия этих кораблей вели огонь по врагу в Великую Отечественную. Успешно снова сражался против немцев защищавший в 1941 году Одессу и Севастополь линкор «Севастополь» (ставший «Парижской коммуной»). Главный орудийный калибр линкора «Марат» (бывшего «Петропавловска») стал при обороне Ленинграда настоящим «огневым щитом» осаждённого города. Десанты, высаженные с других спасённых кораблей Балтфлота на Дальнем Востоке, громили Японию. Конечно, Алексей Михайлович Щастный не мог предвидеть всего этого. Он считал, как мы видели, что всего лишь честно выполнил свой долг русского моряка. Выполнил, как вскоре оказалось, ценой жизни.
Весь апрель и часть мая газеты пестрели заметками о леген¬дарном походе, удачно завершившемся благодаря решитель¬ности, самоотверженности, мужеству его руководителя. И вдруг 30 мая в тех же газетах появилось сообщение, которое многих привело в состояние шока: «Приказом по флоту и Морскому ведомству начальник морских сил Щастный, обнаруживший недостаток твёрдости духа и распорядительности (?), сеявший панику среди моряков Балтийского флота вместо того, чтобы вносить мужество и решительность к борьбе, и вмешивавшийся в полити¬ческие вопросы с явно реакционными целями, уволен со службы и предаётся суду».
26 мая 1918 года Щастный был вызван Троцким в Москву. Многие полагали, что в Петроград он вернется с заслуженной наградой, но Щастный на следующий же день после приезда был арестован прямо в кабинете наркомвоенмора и после допроса, который ему тут же учинил сам Троцкий (подробная стенограмма есть в деле), был препровождён в Таганскую тюрьму Выезжая в Москву на заседание Высшего военного совета, Щастный не допускал и мысли о том, что его ждёт арест, хотя, уже потом, после суда и расстрела, со слов жены стало известно, что перед поездкой этой кто-то из сведущих людей советовал ему отказаться от неё. «Он был твёрдо уверен, — говорила она корреспонденту петроградской левоэсеровской газе¬ты «Знамя борьбы», — что его не в чем обвинить, так как свою роль во флоте он рассматривал только с точки зрения моряка-специалиста».
Из показаний Щастного на суде и личных записок самого Льва Троцкого можно восстановить обстановку и подробности того знаменательного допроса в кабинете комиссара по военморделам. Оказалось, что его, Троцкого, интересовало главным образом то, что можно было перетолковать в сторону подрыва советской власти и личного своего авторитета. Актом предательства революционных интересов назвал наркомвоенмор разглашение его приказа о вербовке добровольцев-подрывников, готовых за деньги уничтожить суда Балтфлота.
— Возрождение боеспособности Балтийского флота, — возражал Щастный, — должно идти впереди других политических соображений. Во флот необходимо возвратить старых матросов, специалистов, артиллеристов, минёров, рассеянных теперь по всей России. Российский флот надо спасать, а не уничтожать!
В начале допроса Троцкий, обращаясь к Щастному, именовал его «командующим». Но вскоре уже стал называть «бывшим командующим». Троцкий потом сознавался, что манера Щастного отвечать на вопросы вывела его из себя. Особенно то, что «он на каждую резкость отвечал резкостью и давал мне почувствовать, что я говорю с начальником всех морских сил, а не с простым матросом». Окончательно вышедший из себя Троцкий вызвал в кабинет вооруженную охрану. Вопросы свои выкрикивал с яростью. Щастный в суде так пояснил дальнейшее: «На задан¬ный Троцким вопрос — признаю ли я Советскую власть — отве¬тил, что раз я работаю при этой власти, то и считаю этот вопрос излишним. Это Троцкого рассердило, и он ударил кулаком по столу. Я сказал: прошу разговаривать со мной в тонах более приемлемых. В ответ на это Троцкий вызвал (по телефону) красноармейцев и арестовал меня».
При этом наркомвоенмор объявил, что «бывший командующий Балтфлотом» арестован «по подозрению в проведении контрреволюционной агитации, поддержке [такой] деятельности во флоте, неповиновении приказам советского правительства и намеренной дискредитации этого правительства в глазах моряков с целью его свержения».
Когда конвоиры выводили Щастного из верховного кабинета, Троцкий уже диктовал постановление о его аресте, содержавшее все эти обвинения и ещё кроме того: «Щастный сознательно добивался использовать внешнюю и [внутреннюю] политическую ситуацию Советской республики [и] военную силу [Балтийского] флота, чтобы свергнуть Петроградскую коммуну с целью долговременной вооружённой борьбы против Советской республики… Щастный повёл такую политику, чтобы завладеть властью не только во флоте, но и во всей России».
Далее был смешной, до острой боли в сердце, суд. Достаточно вот этого одного эпизода, чтобы ясна стала разыгравшаяся тут беспощадная комедия абсурда и вся дикая суть пролетарского права. Слово «право» тут употребил я без всякой связи с юридической теорией и практикой.
Приговор Щастному стал читать председатель суда латыш Карклин, плохо выговаривающий русские слова даже по бумажке. Однако в актёрском действе это был виртуоз. Он умел в совершенстве держать ту знаменитую паузу, которой мытарил своих актеров знаменитый режиссер Станиславский. Перед роковыми словами он молчал ровно минуту, причём зрительское напряжение выросло до высот общей истерии. Потом закричал, сорвав голос:
— Расстрелять в двадцать четыре часа!
Тут некоторые бросились к Крыленко. Как же так? Ведь революция смертную казнь отменила. Крыленко был не просто обвинителем в деле адмирала Щастного. Он был по сути диктатором в советской юстиции той поры.
Его толкование произошедшего стоит запомнить:
— Чего вы кипятитесь, — сказал он, — Щастный не приговорён к смерти. Ведь в приговоре нет таких слов — «приговорить к смерти». Там сказано — «расстрелять». Это не одно и то же.
Этому изумительному фарисейству возрадовался один только Нахамкес, редактор «Известий». Он и напечатал эти слова. И только благодаря этому они остались запечатлёнными для потрясения настоящей и будущей читающей публики и для назидания истории. Какой великолепный булыжник в основании советского права...
После ареста А.М. Щастный содержался в Таганской тюрьме. Теперь обнародованы письма бывшего начальника этой тюрьмы Е.Н. Юревича. Писатель М. Корсунский, опубликовавший эти письма, особо отметил, что Юревич не раз беседовал с Щастным и запомнил его человеком, «основными чертами которого были невероятная любовь к родине и флоту, бесстрашие, простота и полное спокойствие перед фактом ожидаемого расстрела».
Бывший когда-то большевиком Григорий Алексинский, ставший арестантом Таганки в одно время со Щастным, вспоминал потом, как он сквозь решётку своего окна видел Щастного, которого выпускали для одиночных прогулок по маленькому тюремному дворику. Его руки были засунуты в карманы горохового кителя и Алексинский был уверен, что Щастный оставался спокоен, поскольку держался прямо и решительно, как если бы ходил по мостику своего корабля, идущего сквозь густой туман и опасные ледяные рифы в Балтийском море.
Свою вину Щастный не признал и в ночь с 21 на 22 июня в 4 часа 40 минут утра был расстрелян. Расстрельная команда состояла из «красных китайцев», охранявших здание училища, где тогда располагался Реввоенсовет республики. Они не владели чужим языком и кого расстреливали — знать не могли. Но начальником над китайцами был русский, некто Андреевский. Есть его непереносимо тяжкий рассказ о казни: «Мне объявили: “Сегодня дело особое. Вы будете расстреливать адмирала Щастного. Чтобы его сторонники не перехватили его или потом не вырыли труп, необходимо его расстрелять не в обычном месте, а во дворе Александровского училища”. Приехали на место. Вижу — стоит одинокая фигура... На голове белеет фуражка. Лицо симпатичное, взволнованное. Смотрит в глаза. Понравился он мне. Я говорю:
— Адмирал! У меня маузер. Видите — инструмент надёжный. Хотите, я застрелю вас сам?
Видимо от моих слов ему стало жарко. Снял фуражку, отёр лоб платком. Молчит, только мнёт свою белую фуражку...
— Нет! Ваша рука может дрогнуть, и вы только раните меня. Лучше пусть расстреливают китайцы. А так как тут темно, я буду держать фуражку у сердца, чтобы целились в неё.
Китайцы зарядили ружья. Подошли поближе. Щастный прижал фуражку к сердцу. Видна была только его тень да белое пятно фуражки... Грянул залп. Щастный, как птица, взмахнул руками, фуражка отлетела, и он тяжело рухнул на землю. Китайцы всунули его в мешок... Послал помощника ... в Кремль, доложить. Привозит ответ: “Зарыть в училище, но так, чтобы невозможно было найти”. Начали искать место. Пока искали, послышался шум автомобиля, и во двор с потушенными фарами въехал лимузин. Прибыло “само” начальство. (Кем было это «само», историки гадают до сей поры, подозревают, что это был снова Троцкий). Стали искать общими усилиями. Нужно было спешить — начинало светать... Вошли внутрь — училище пустое. В одной из комнат, где стоял один-единственный стол... остановились и решили закопать здесь, если под полом нет подвала. Оказалось, что нет. Раздобыли плотничьи инструменты, вскрыли паркет. Вырыли яму, опустили мешок, зарыли. Заделали паркет. Так и лежит он там, под полом...».
Последними словами Алексея Михайловича были: «Смерть мне не страшна. Свою задачу я выполнил — спас Балтийский флот».
Сразу после смерти Шастного жена его обращалась в Малый Совнарком с просьбой отдать тело мужа «для погребения и в подтверждение моего единственного желания — погребения без почестей и людских глаз». Ей было отказано в этой просьбе личным распоряжением Якова Свердлова. Понятно почему. Большевики опасались, что имя героя и мученика будет использовано их врагами как символ, его перезахоронение выльется в политическую акцию, а могила станет местом паломничества
После того, как был упразднён Реввоенсовет, в здании Александровского училища разместился Наркомат обороны. Сейчас комплекс училища занят Министерством обороны Российской Федерации. И никто точно не знает, лежит ли и до сей поры тело моряка-героя Алексея Щастного там, под полом в каком-нибудь начальственном кабинете главного военного ведомства страны…
Современники Щастного и нынешние историки недоумевали и недоумевают до сей поры, почему же всё-таки столь нещадно был уничтожен моряк, спасший для страны целый флот. В любом другом государстве имя его действительно было бы увековечено на бортах кораблей… И все-таки — почему?
Ни вот этот ли эпизод стал началом только что описанной гибельной мистерии большевистского правосудия.
Он, Щастный с презрительной нелюбовью относился к питерскому красному прокуратору Григорию Зиновьеву. Рассказывают, что однажды в разговоре с ним позволил себе опасный выпад:
— А знаете ли, меня флот избрал диктатором Петрограда.
Трусоватый Григорий изменился в лице:
— Ну и что же?
— Я, конечно, отказался, — хладнокровно ответил Щастный.
Зиновьев тут же направил шифровку в Москву.
Между прочим, в этой шутке был намёк на действительные обстоятельства, о которых хорошо известно было и Зиновьеву, и Троцкому.
До этого командиры и личный состав одного из мощных подразделений Балтфлота — минной флотилии, стоявшей в Неве, выдвинули дерзкий ультиматум петроградским властям. Они решили бороться за спасение обречённого флота следующими решительными мерами — приняли на общем собрании флотилии резолюцию с призывом распустить Петроградскую коммуну и установить диктатуру Балтийского флота, которой поручали оборону Петрограла и прочее управление городом и регионом. После «Ледового похода» и необычайного взлёта популярности человека, совершившего этот подвиг, матросы, пожалуй, могли и в самом деле решить, что Щастный и есть готовый военный диктатор, другого искать не надо. Обращались ли к нему моряки Балтфлота с таким предложением? В материалах судебного дела об этом ничего нет.
Разгадка гибели Щастного может быть ещё и в другом. Не закрытая ещё эсеровская газета «Наш век», опубликовала в те дни под сообщением об аресте Щастного небольшой текст, в котором есть знаменательные строчки о том, что в тот же самый день из Москвы выехал в Новороссийск член Морской коллегии И.И. Вахрамеев с совершенно секретными бумагами, вручёнными ему лично Троцким. Там, на Юге, решалась судьба второго по мощности флота России — Черноморского, а командовавший им адмирал Саблин так же, как и «начальник Балтфлота», относился к большевистскому военному и морскому комиссару Троцкому без должного почтения. Похоже, чтобы приструнить строптивых военспецов, Троцкому и нужна стала демонстративная казнь. Так «народному адмиралу» Щастному выпала роль показательной жертвы. Саблин не захотел разделить его участь и, получив зловещий вызов в Москву, отправился в белый Крым...